Настройки отображения

Размер шрифта:
Цвета сайта:
Ностройка изображения
Ностройка изображения

Настройки

Алтайдын Чолмоны

Россия хочет быть западом, но больше похожа на Восток

31.01.2020

Профессор Горно-Алтайского государственного университета Павел Алексеев о мире, разделенном на Запад и Восток, и о том, какое место в нем занимает Россия

 

«Ну вышли на митинги, постояли, получили дубинками по голове. Это, пожалуй, и есть классическая интеллигенция, от которой никакого толку нет. Люди, которых записывают в интеллигенты, слишком много внимания уделяют самобичеванию и религии. Это, конечно, духовно и драматично, все, как любит интеллигенция, но это тупиковый путь», — считает филолог Павел Алексеев. Во второй части рассказал о компенсации ненависти к «страшному Востоку» его обожанием и  способности интеллигенции влиять на события в стране.

«Современная экономическая и культурная жизнь в России все еще складывается по законам империи»

— Павел, а в современной культуре используются образы Востока?

— Давайте я еще раз уточню: Запад и Восток — это две стороны одной и той же идеи, которая была сформулирована европейцами для осмысления единства своей культуры и ее места в мире, воображаемо разделенном на прогрессивное и отсталое человечество. Поэтому если в художественном произведении нет явных образов Востока, это не значит, что их там в принципе нет. Достаточно автору задуматься о том, куда несется «тройка-Русь» или как вредит Запад «Русскому миру», как тут же весь массив двухсотлетних размышлений о Востоке (Азии, Тартарии, Скифии, Евразии и т. д.) немедленно подгружается в оперативную память образованного российского читателя, и перед ним неизбежно встает вопрос, что такое Россия — Запад или Восток?

Поэтому в русской культуре советского и постсоветского периодов, где немало места отведено воображению (или, как сейчас модно говорить, изобретению) Сибири и национальных окраин, осмысляемых как безусловный Восток в плане экзотики и цивилизационной отсталости, почти все основные противоречивые тенденции классического периода XIX века остались прежними, только уже существуя по законам постмодернизма. В этой атмосфере тотальной игры, постправды и неотвратимой глобальности авторы порой достигают большой эстетической глубины, как Андрей Битов в своих «Подражаниях Корану», а иногда до абсурда обостряют эсхатологические страхи перед восточными варварами, как в романе-антиутопии Елены Чудиновой «Мечеть Парижской богоматери». Еще мне нравится фильм Владимира Хотиненко «Мусульманин», который напрямую развивает «всечеловеческие» темы Пушкина и религиозно-националистические темы Достоевского (особенно интересны переклички со спором о возможности или невозможности для русского принять ислам ради сохранения жизни в романе «Братья Карамазовы»).

Не успели отгреметь две чеченские войны 90-х годов со всем комплексом их художественного отражения в книгах, фильмах и народной мифологии, как наступило время нового осмысления идей Сэмюэля Хантингтона о неизбежном столкновении цивилизаций после крушения башен торгового центра в Нью-Йорке

Восток в общественном сознании все время актуален, даже когда он, казалось бы, уходит на вторые и третьи роли в повестке дня. Не успели отгреметь две чеченские войны 90-х годов со всем комплексом их художественного отражения в книгах, фильмах и народной мифологии, как наступило время нового осмысления идей Сэмюэля Хантингтона о неизбежном столкновении цивилизаций после крушения башен торгового центра в Нью-Йорке. Русская культура не может остаться в стороне от миграционных кризисов, беспокойно бурлящего арабо-израильского конфликта, террористических актов по всему миру, экспансионистской политики США, Китая и России.

Не может русская культура игнорировать и то, что современная экономическая и культурная жизнь в России все еще живет по законам империи: есть метрополия, куда, как ко двору султана, стекаются все ресурсы, и есть бесчисленные окраины, которые, как гаремные красавицы, из кожи вон лезут, чтобы понравиться своему господину. Куда может подеваться Восток, когда все многообразие отношений в нашей стране пронизано этой западно-восточной знаковостью?

Но это не только наша беда. Как это ни странно, но в мире, где человечество ежегодно выдумывает и внедряет чудеса техники, где интернет связал в одну большую деревню самые дальние уголки планеты, никто так и не смог выдумать ничего лучше воображаемой карты западно-восточного мира.

— Пока мы говорили о Востоке скорее с позиции превосходства над ним Запада, давая такие характеристики восточным ценностям, как «тирания, дремучесть, отсталость». Но были ли в русской литературе попытки позитивного восприятия восточных ценностей?

— Восток для крупных русских мыслителей — это всегда очень личное и часто очень возвышенное. Одна из важнейших составляющих образа Востока — это древнее хранилище мудрости, колыбель европейских языков, религий и культур, а также неиссякаемый источник сюжетов. Василий Жуковский для выражения «невыразимого» пользовался восточными образами из поэмы Томаса Мура об иранских огнепоклонниках «Лалла Рук», Вильгельм Кюхельбекер мечтательно писал о том, что Фирдоуси, Хафиз, Саади и Джами «ждут русских читателей», Владимир Соловьев утверждал, что «духовное молоко Корана будет нужно человечеству», Николай Гумилев по примеру западноевропейских романтиков отправлялся в Африку в поисках древних оккультных знаний — эти примеры можно продолжать до бесконечности.

Можно смело сказать, что и в классический, и в современный период Восток — это противоречивое поле самопознания, в котором, как в любой человеческой личности, причудливо отразилось прекрасное и безобразное, возвышенное и низменное, страстное и сонно-безразличное. Ненависть к страшному Востоку непременно компенсировалась его обожанием

Порой восточные культы серьезно влияли не только на поэзию, но и на мировоззрение писателей: работа Пушкина над русским и французскими переводами Библии и Корана обогатила русскую культуру глубоким образом поэта-пророка, который не боится говорить правду царю. Интерес Лермонтова к народам и верованиям Кавказа привел к тому, что у него сформировалось фаталистическое отношение к превратностям судьбы, свойственное мусульманам. Отсюда, вероятно, и его несбывшееся намерение посетить Мекку — ему, как и многим пытливым умам, хотелось поглубже залезть в этот воображаемый сундук с сокровищами. Работа над материалами по истории арабского халифата помогла адъюнкт-профессору Санкт-Петербургского университета Николаю Гоголю вообразить себя великим мыслителем и выступить с открытой лекцией о вреде европейского просвещения. Когда ссыльному петрашевцу, унтер-офицеру семипалатинского гарнизона Федору Достоевскому барнаульский врач поставил диагноз «эпилепсия», именно образ арабского пророка Магомета помог осмыслить этот страшный недуг вне категорий патологии — как знак пророческого дара.

И я уже не говорю о сотнях текстов литературы путешествий, в которых восточные культуры описываются очень яркими красками в довольно дружелюбном тоне. Можно смело сказать, что и в классический, и в современный период Восток — это противоречивое поле самопознания, в котором, как в любой человеческой личности, причудливо отразилось прекрасное и безобразное, возвышенное и низменное, страстное и сонно-безразличное. Ненависть к страшному Востоку непременно компенсировалась его обожанием.

«Типологически все восточные колонии — это наложницы, с которыми можно было делать все что угодно, кроме одного — брать их в законные жены»

— Что Вы имеете в виду, говоря об обожании Востока?

— Если говорить об обожании Востока не в личностном, а в общекультурном аспекте, то тут опять проявляется колониальный подтекст, общий для русской и европейской культуры. Дело в том, что европейская культура сформировала два главных способа обожания Востока: восхищение южной природой и влечение к восточной женщине. И если вечнозеленая природа — вполне понятный объект эстетического описания, доступный любому путешественнику, то восточная женщина — это уже объект сексуальных притязаний, доступный только победителю по естественному праву «белого человека», вступившего в девственные земли своих колоний. Власть описывать восточную женщину и семиотически обладать ею в самых интимных покоях гарема или бани — это власть метрополии над своими колониями, это образное замещение колониальной экспансии.

Типологически все восточные колонии — это экзотические наложницы, с которыми можно было делать все что угодно, кроме одного — брать их в законные жены. Вспомните лермонтовского Печорина — в этом сюжете похищения Бэлы весь смысл покорения Кавказа Российской империей: для завоевания красавицы прикладываются все средства, в том числе и чисто восточное коварство, а после этого никто не знает, что с этой красавицей делать.

Понимаете, нет ничего более желанного, чем запретное, а во всем взаимодействии Запада и Востока восточная женщина — наиболее запретный плод, больше всего подверженный воображаемому захвату

— Но такие истории случались на самом деле или были просто выдумкой писателей?

— Во время военных действий французов в Египте или русских в Турции и на Кавказе, разумеется, бывало всякое. И путешественники могли в каком-нибудь каирском борделе поближе разглядеть то, что служило объектом пылкого воображения европейских поэтов. И Пушкин описывал свое посещение тифлисских бань в женский день, когда никто из присутствующих грузинских женщин не перестал раздеваться и не прикрылся своей чадрой. Именно это позволило ему заключить, что юные грузинки прекрасны, вполне оправдывая воображение поэтов, а грузинские старухи отвратительны, как настоящие ведьмы.

Однако у меня есть подозрение, что Пушкин в очередной раз провел своих читателей, и вместо реального случая поделился своими фантазиями в стиле Энгра и Делакруа. Понимаете, нет ничего более желанного, чем запретное, а во всем взаимодействии Запада и Востока восточная женщина — наиболее запретный плод, больше всего подверженный воображаемому захвату.

«Для появления влиятельной интеллигенции нужен синтез университетского знания и независимого поведения»

— Вы говорили, что само понятие поэта-пророка, влияющего на время и людей, Пушкин впервые сформулировал благодаря знакомству с восточной культурой и личностью Магомета. Влияют ли сегодня представители интеллигенции на происходящее в стране так, как это делали тот же Пушкин, Толстой или Достоевский?

— Пушкин, Толстой, Достоевский, и вообще интеллектуальные круги всегда оказывали влияние на общественные настроения. Именно поэтому весь XIX век свирепствовала цензура. Нет ни одного значимого писателя, который бы не испытал на себе ее когтей. Уже к началу 1820-х годов цензура сделалась совершенно нестерпимой: Пушкин с горечью писал о том, что это просто стыдно — «что благороднейший класс, класс мыслящий, подвержен самовольной расправе трусливого дурака» (он имел в виду петербургского цензора Александра Бирукова, чья фамилия вошла в обиход как символ тупого и бессмысленного преследования здравомыслящих людей). Но при Николае I, после декабристов, цензура стала еще злее и несносней, так что большинство прекрасных и острых текстов расходились не в печати, а в рукописях тысячными тиражами. Потом было мрачное «семилетие», а в XX веке — мрачное «семидесятилетие», которое изъяло гигантский живой поток русской литературы из общественной мысли — Бунин, Булгаков, Набоков, Солженицын — они вернутся только с концом советской власти.

Одним словом, почти все время русская литература была под прессом, и только круглый дурак может утверждать, что это пошло ей на пользу — нужно знать, сколько сил, нервов и загубленного здоровья ушло на борьбу с твердолобыми идеологами, которые «знают, что нужно народу». И несмотря на это, художественное слово ценилось в России на вес золота: с ним соглашались, с ним спорили, но никогда оно не было девальвировано как сегодня. Мы живем в эпоху пантекстуальности, и здравые тексты бесследно тонут в океане наглого вранья, графоманства и самолюбования. Должно произойти что-то невероятное, чтобы, как вы говорите, интеллигенция, начала влиять на умы хотя бы в десятую долю от того, как это было в классический период.

— И напоследок скажите, пожалуйста, Россия сегодня — это все-таки больше Восток или Запад?

— В первом философическом письме, опубликованном в 1836 году и вызвавшем грандиозный скандал, Петр Чаадаев сказал, что одна из самых грустных особенностей нашей цивилизации состоит в том, что мы все еще открываем истины, ставшие избитыми в других странах, а потому не принадлежим ни Западу, ни Востоку. За год до этого Пушкин, вспоминая зверски убитого в Персии и совершенно недооцененного Грибоедова, грустно констатировал: «Замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…». И Пушкин, и Чаадаев правы — Россия часто не ценит умных и свободных людей, предпочитая подглядывать за Западом, ненавидя и завидуя ему, и вожделенно глядеть на Восток, стесняясь слишком сильного с ним сходства. Как ученый, я говорю о Западе и Востоке как двух неравных частях российской цивилизации, которые до сих пор разрывают ее на части, но как гражданин я надеюсь, что благодаря европейскому образованию и храбрости Россия однажды организует для своих граждан вполне сносную жизнь без лжи, имперских амбиций и религиозно-монархического мессианства.

(Публикуется в сокр. виде)

Наталия Антропова,

«Реальное время»

 

ТОП

Конституция Российской Федерации

Принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 года Конституция Российской Федерации с изменениями, одобренными в ходе общероссийского голосования 1 июля 2020 года

Олег Хорохордин. Алтай Республиканыҥ бажында — бир јыл

       Олег Хорохордин Алтай Республиканы туй ла бир јылдыҥ туркунына башкарып јат. Бу кыска ӧйгӧ тергееде ондор тоолу школдор, балдардыҥ садиктери, фельдшерско-акушерский пункттар, јолдор ло кӱрлер чыныкталып тудулган. Башчы келер ӧйгӧ оноҥ до кӧп иштер темдектеп алган.

«Эҥ баштапкы болуп Гуркин артар…»

«Jаҥы jурукчылар чыгар, оны (кеендик-санатты) европей кемине кӧдӱрер, jе бу jолдо эҥ баштапкы болуп Г. И. Гуркин артар…»—деп, 1907 jылда Григорий Ивановичтиҥ Томск калада ӧткӧн таҥынаҥ баштапкы кӧрӱзи керегинде  Петербургтыҥ критиги М. Далькевич бичиген. Оноҥ бери  чактаҥ ажыра ӧй ӧтти.